Словарь средневековой культуры
ПОГРЕБЕНИЕ

В начало словаря

По первой букве
A-Z А Б В Г Д Е З И К Л М О П Р С Т У Ф Ч Ш

ПОГРЕБЕНИЕ

ПОГРЕБЕНИЕ - 1. Погребальные обряды

Единый христианский погребальный обряд, основные правила которого сложились уже к IV в., укореняется в Европе не раньше XII в. До этого времени все усилия церкви, постановления соборов, папские буллы, предписания епископов и местных священников, направленные на унификацию разнообразных региональных погребальных обрядов и очищение их от элементов язычества, имели мало успеха и на деле выглядели лишь как попытка приспособления христианской обрядности к реликтам язычества. Поразительная живучесть языческой погребальной практики является, по-видимому, следствием народных архаических представлений о «живом покойнике», о том, что смерть не являет собой конец человеческого существования, а лишь знаменует переход в другую жизнь. В этой новой жизни умерший еще нуждается в помощи близких и друзей, поэтому похоронные обряды следует рассматривать как необходимую дань умершему, который имеет на нее полное право, и, следовательно, принципиальные обрядовые новшества могут нарушить баланс отношений мира живых с миром мертвых и привести к неблагоприятным для всего коллектива последствиям. Официальный христианский погребальный обряд (ordo defunetorum), согласно которому обмытого и одетого покойника полагалось сразу же под пение псалмов нести в церковь, где он и пребывал до момента П.я, назначаемого обычно на тот же день или на следующий, долго практиковался преимущественно среди духовенства и высокопоставленной знати. Миряне же, ignobile vulgus, простой народ в первые столетия средневековья, вероятно, предпочитали провожать своих покойников в мир иной в соответствии с древними традициями.

Заботясь о спасении души верующих и облегчении им перехода в «вечную жизнь», церковь предписывала священникам обязательное соборование умирающих. После исповеди, покаяния и последнего причастия умирающего перекладывали на голый пол или на расстеленную на полу солому. Монахов - на покрывало, посыпанное благословленным пеплом. Вокруг собирались близкие и соседи: смерть в одиночестве считалась тяжелой, и ее всячески старались избежать. В XIV-XV вв., когда оформляется «специализация» святых, некоторых из них (св. Христофора, св. Варвару) призывали в молитвах уберечь от «смерти в одиночестве», от «внезапной смерти».

Цикл собственно христианского погребального обряда открывает процедура раздевания и обмывания покойного. В подготовке умершего к П.ю активное участие принимают соседи, которые считают это своим долгом, но предпочтение отдается пожилым женщинам. В XIV-XV вв., особенно в городах, подготовкой к П.ю часто занимались члены погребальных братств при приходских церквях или монахи нищенствующих орденов. (Приход, Монашество).

Одевать покойного полагалось в его лучшую одежду. Помимо нательного креста, покойника в раннее средневековье часто снабжали и разнообразными амулетами «нехристианского» происхождения из костей и зубов животных, пластинами с руническими знаками (Руны), ключами и т.п., призванными охранить своего владельца. По церковному обычаю, умершего полагалось еще и обувать для «трудного и дальнего пути». Чтобы облегчить этот «путь», священник, благословляя умирающего, мазал ему ноги елеем. По некоторым свидетельствам, сразу после такого соборования умирающему надевали чулки. Но в низших слоях общества покойников обували далеко не всегда и, возможно, не только из-за бедности, но и чтобы воспрепятствовать ему приходить в мир живых.

С возложением умершего на доску, на погребальные носилки или на расстеленное на соломе покрывало начинается следующий этап обряда - бдение у трупа покойного. В домах германских крестьян покойника клали в центре помещения невысоко над землей, и живые, образовав круг, исполняли над ним обрядовые танцы с элементами пантомимы, сопровождая их песнопениями-заклинаниями (др.-в.-нем. - sisu, sisesang) и ритуальными плачами, вызывавшими особенное раздражение у местных священников и авторов «покаянных книг», которые называли их diabolica carmina - дьявольскими. По-видимому, эти песнопения прославляли покойного, описывали все его достоинства и пройденный им жизненный путь, но одновременно заклинали его не вредить оставшимся в живых. Покойный принадлежал уже другому миру, поэтому с ним, как и со всем природным окружением маленького мирка людей, нужно было вести себя очень осторожно. Магический круг танцующих и поющих людей отграничивал мертвого от мира живых, предотвращая возможный вред с его стороны, одновременно ограждая и его от вредоносных сил внешнего мира. Из вопросов «покаянных книг», обращенных к прихожанам и священникам, можно заключить, что во время подобных бдений присутствующие много ели, пили и даже смеялись. Авторы пе-нитенциалиев с негодованием пишут о возмутительном, с их точки зрения, веселье, сопровождавшем ночное бдение, когда сама смерть выглядит лишь как прекрасный повод поесть и выпить, а присутствующие ведут себя так, будто радуются ей. Страх и благоговейный трепет перед тайной смерти церковь пыталась внушить своей пастве.

Шумное застолье, шутки, пение и танцы, которые часто сопровождают проводы человека в мир иной на протяжении раннего средневековья, а в крестьянской среде - и позже, были наполнены глубоким сакральным смыслом. В.Я. Пропп, исследовавший ритуальный смех, в частности при похоронах, и т. н. «пасхальный смех», показал, что смех во время поминальной трапезы, когда шутками и веселыми проделками специально хотят рассмешить присутствующих, является «магическим», он уничтожает смерть, превращая ее в новое рождение. Такой смех, по мнению 1. Я. Проппа, осмысляется в народной культуре как акт благочестия. Естественно, по-обное «благочестие» не могло найти пони-шния в церковной среде, ведь, согласно хри-тианским представлениям, смерть сама сме-тся над родом людским, дьявол и его сподручные потешаются над людьми, а христиан-:кий Бог, напротив, не смеется никогда.

Народные погребальные обычаи были сопряжены и с массой других предосторожностей, которые осуждались авторами «покаян-1ых книг» как проявления язычества: чтобы ie вышло вреда здоровью родственников гмершего, пока покойник еще находился в Ьме, женщины ходили по воду, а затем мол-а (запрет говорить тоже имеет охранитель-юе значение), приподняв труп, выливали ее под погребальные носилки; они же строго ледили за тем, чтобы при выносе из дома осилки не поднимали над порогом выше олен, после похорон в доме сжигали зерна лебных злаков. Иногда покойника выноси-и через окно или через специально проде-анную только ради этого случая дверь. Что-ы душа не влетела обратно в тело, т.е. чтобы руп не ожил, рот покойного был плотно зак-ыт; глаза тоже обязательно закрывали, так ак боялись, что взгляд мертвеца может свети с ума или «увести за собой».

Лишь в позднее средневековье погребаль-:ые обычаи в народной среде утрачивают рко выраженные черты языческих ритуалов: дение в доме покойного проходит довольно ихо, и застолье не выходит за рамки обычного. Вокруг покойного обычно расставляется свечи; с XV в. в руки ему часто вклады-ают четки.

Последний этап погребального обряда - проводы покойного на кладбище и собственно П.е совершаются со времени высокого редневековья обязательно в присутствии вященника. Источники не дают ясной кар-ины, приходил ли он в дом умершего, или стречал выносимое тело во дворе. Под пение антифона Aperite mihi portas, как бы зна-1енующего переход в новую жизнь, покой-юго доставляли в церковь или сразу же на ладбище. Впереди процессии несли святую юду и кадильницу. Прибыв на место, обходили церковь или могилу кругом, вероятно, чтобы «запутать» душу. Заупокойную мессу лужили либо непосредственно перед П.ем, либо сразу после него. Перед П.ем священник просил Бога отпустить все грехи его умершему рабу и принять его душу, покойника благословляли, окропляли святой водой, окуривали ладаном и опускали в могилу ногами на Восток, так, чтобы в момент воскресения из мертвых его лицо оказалось обращено в сторону Иерусалима.

Покойника обычно несли на кладбище на погребальных носилках, но не оставляли их в могиле (эта привилегия в большей степени характерна для знати). Деревянные гробы, дощатые или изготовленные из выдолбленных стволов, в П.ях до времени позднего средневековья встречаются довольно редко. Мертвое тело, обернутое саваном, чаще всего помещали на подстилку из соломы или мха, под голову иногда клали каменную плиту или подушечку. Источники и археологические находки свидетельствуют о большом разнообразии обычаев оснащения П.й, зависевших как от местной традиции, так и от социального положения умершего. Богатым и знатным людям устраивали пышные похороны, носившие репрезентативный характер.

С XIII в. торжественная процессия к месту П.я становится главной в погребальном обряде. Монахи нищенствующих орденов, бедные, сироты, члены религиозных братств, с факелами и свечами, обычно образуют ядро похоронной процессии, состав и порядок следования которой нередко определялся в завещании покойного. Останки знатного и состоятельного человека заключали в каменный саркофаг. После похорон раздавали щедрую милостыню: деньги, белый хлеб, одежду. Богатые дары приносились и приходской церкви.

По окончании похорон в доме покойного, а в раннее средневековье - прямо у могилы, справлялся погребальный пир - тризна. Еда над мертвыми - обычай, идущий из глубины языческой древности и связанный с практикой жертвоприношения мертвым. Смысл его состоит не только в поминовении умершего, но и в обновлении священной связи между миром живых и миром мертвых. Христианская церковь рассматривала пиры над могилами как род их осквернения и неоднократно воспрещала в постановлениях соборов и епископских предписаниях. Но эта практика оказалась столь живучей, что поминальные пиры устраивались даже у могил многих почитаемых святых.

Обычай поминовения усопших на третий, седьмой и тридцатый день и в годовщину со дня смерти христианское средневековье также унаследовало от языческой древности. Согласно поверью, до истечения трех дней после смерти лицо умершего сохраняет свои черты и выражение, а душа еще не покинула тела окончательно, причем речь идет не столько о душе в христианском понимании, сколько о некой «жизненной силе», мане (mana, manna), присущей всему живому и играющей существенную роль в архаическом культе мертвых. На седьмой день начинается активный процесс разложения и к тридцатому дню, когда плоть уже отделяется от костей, лицо окончательно теряет свои черты, человек становится «безликим». В средние века в Западной Европе в этот день служили заупокойную мессу, и церковная община окончательно прощалась со своим умершим собратом, официальный период траура заканчивался. Через год, когда от человека остается уже только скелет, и материально ничто больше не связывает его с тем образом, который продолжает жить в памяти близких и друзей, проводится поминальная служба. Разумеется, такая «физиологическая» интерпретация не охватывает всего комплекса представлений, мотивирующих дни поминовения усопших, которые уже в раннее средневековье получают новую христианскую интерпретацию: третий день символизирует тот день, когда Христос восстал из мертвых, седьмой отмечается по аналогии с семидневными торжественными проводами в последний путь ветхозаветного пророка Иакова, на тридцатый день израильтяне поминали Моисея.

Кроме того, считалось, что раз в году мертвые приходят в мир живых. В этот день их поминали, оставляли им на окне продукты -хлеб, молоко. В 1006 г. папа Иоанн XVIII установил единый для всей католической церкви праздник поминовения усопших - 2 ноября, на следующий день после праздника всех святых.

2. Места захоронений

В античном мире умерших предписывалось хоронить или кремировать за пределами города, поскольку считалось, что близость мертвых может осквернить живых и находящиеся в городе святыни. Первые христианские общины следовали обычаям своего времени, разделяя общепринятые установки в отношении мертвых. До III в. христиан хоронили в тех же некрополях, что и язычников; затем в стороне от них, но все же вне городских стен.

Однако христианское учение о смерти как о восхождении к новой жизни и вера в воскресение плоти, соединившиеся с культом мучеников и их гробниц, привели к тому, что нетерпимость к соседству с мертвыми начала быстро ослабевать - сначала в римской Африке (IV-V вв.), затем в других западных провинциях империи. Земная жизнь и П.е вблизи могилы мученика, по общему мнению, обеспечивали его покровительство и защиту душе и телу христианина в ожидании дня Страшного суда. Захоронения мучеников и возведенные над ними культовые здания христиан стали центрами притяжения для других П.й, давая начало новым кладбищам. Кладбище и церковь отныне связывают отношения взаимной принадлежности, тем более, что практически каждая церковь стремилась обладать реликвиями какого-либо мученика или святого. Сети приходов и кладбищ естественным образом совпадают, знаменуя солидарность живых и усопших членов локальных обществ, и собственными кладбищами, кроме того, наделены монастыри и другие церковные учреждения.

Распространение данной модели погребальной топографии стало элементом христианской миссии: «сносить тела саксов-христиан на церковные кладбища, а не в курганы язычников» предписывает один из капитуляриев Карла Великого (777 г.).

Собственно церковное кладбище - это освященное пространство вокруг церкви, церковный двор (atrium, cimiterium) и само церковное здание, где, вопреки без конца повторяющимся запретам церковных властей, также совершалось большое количество захоронений; формально запрет хоронить мертвых внутри церкви допускал исключения лишь в отношении епископов, священников, особенно благочестивых монахов, также некоторых мирян, в частности, основателей и донаторов церковных учреждений. Клириков обычно погребали на хоре, мирян - в нефах церкви. Выигрышность места захоронения определялась удаленностью от сакрального центра культового комплекса - алтаря, могилы святого или его реликвий, и П.е за стенами церкви могло оказаться ничуть не менее душеспасительным и престижным. По этой причине кладбища тяготеют к апсидной части церковного здания.

П.е по христианскому обряду в освященной земле кладбища было предписано всем христианам, за исключением отлученных от церкви, еретиков, самоубийц. По решению V Латеранского собора (1215 г.) сюда же должны быть отнесены и пренебрегавшие еже-одной исповедью. Их погребали за кладбищенской оградой, временами на перекрестах дорог, иногда на отдельных неосвященных кладбищах. Тела казненных преступников часто вообще оставляли без П.я, и их осанки выставлялись на всеобщее обозрение в продолжение многих месяцев и лет. От них избавлялись, заваливали камнями или сжигали, прежде всего из санитарных соображений. Женщин, умерших родами, и не получивших крещения младенцев также хоронили за пределами церковного кладбища - случалось, пронзив колом, что, по народному оверью, могло оградить живых от докуки со стороны не нашедших успокоения мертвецов. В дальнем углу приходского кладбища погребали чужих покойников - паломников, чужестранцев, бродяг.

Кладбище относилось к имуществу церкви и подчинялось действию церковного рава. Изначально П.е было бесплатным, од-ако богатые подношения и вклады со сто-оны родни и душеприказчиков усопшего ыстро становятся расхожей практикой и по-воляют развиться т.н. погребальным сбо-ам. Свобода выбора места последнего упо-оения реально возникает у части христиан апада лишь с появлением в XIII в. кладбищ ищенствующих орденов, чьи уставы пред-исывали братии особое попечение о хрис-ианском П.и ближних. В городах это при-одит к жарким конфликтам между менди-антами и приходским духовенством, ли-швшимся части своих доходов от погребаль-ых сборов и даров. Компромиссное реше-ие папы отдавало приходам четверть утра-енных ими таким образом треб.

Оснащение мест П.я вплоть до времени позднего средневековья оставалось довольно скромным и, как правило, исчерпывалось большим крестом - в зависимости от размеров кладбища, их могло быть несколько. Пьедестал креста, при необходимости превращавшийся в импровизированную кафедру проповедника, украшали скульптура и фрески на темы христианской эсхатологии. В позднее средневековье особенно популярны изображения Страшного суда, Плясок смерти, св. Христофора, оберегающего добрых христиан от внезапной кончины без покаяния. Освобождая место для новых захоронений, кости из старых могил выкапывали и складывали в нишах кладбищенских стен или сваливали в кучи у церковной стены или в углу церковного двора. Разумеется, собирали только черепа и крупные элементы скелетов, воспринимавшиеся как наиболее важные останки; мелкие же косточки смешивались с землей и служили новой могильной насыпью. С XIII в. эта практика становится общепринятой, и оссу-арий - нередкий элемент кладбищенского комплекса. Оссуарий устраивался в крытой галерее по периметру кладбищенских стен, либо в специально выстроенной часовне. По-зднесредневековые оссуарий со сложенными в определенном порядке, порой образующими художественный орнамент костями явно предназначены для публичного обозрения. В отличие от античной эпохи, средневековые захоронения по преимуществу анонимны. Безымянную массу покойников поглощали братские могилы для бедных, а также жертв эпидемий, когда становилось не до социальных условностей.

Кладбище наделено многими функциями, казалось бы, далекими от основной - в частности, обладает статусом убежища; на кладбищах селились, строили себе дома и обзаводились хозяйством. Порой они бывали заселены столь плотно, что для П.й просто не оставалось места. Во время войн кладбища служили убежищем для окрестного населения, стекавшегося туда вместе со всем своим скарбом и скотом; случалось, их укрепляли высокими стенами с башнями и бойницами, и существовали кладбища, не имевшие иного назначения. Помимо того, церковные погосты играли роль центров общественной жизни. Тысячные толпы сходились там, чтобы послушать знаменитого проповедника, кладбище было местом сбора для отправляющихся в паломничество, на кладбищах устраивались праздничные процессии (например, в вербное воскресенье), сходки церковной общины, судебные заседания (Жанну д'Арк судили на руанском кладбище Сент-Уан). Здесь же нотарии объявляли о совершенных сделках, а в воскресные и праздничные дни шумел рынок. Спорадические попытки церковных властей поставить этому предел успеха не имели. Кладбища продолжали оставаться посещаемым, людным и довольно шумным местом, и соседство мертвых, вид похоронных процессий, смрад, исходивший из полузасыпанных могил, по-видимому, мало кого смущали.

Арьес Р. Человек перед лицом смерти. М., 1992; Пропп В. Я. Ритуальный смех в фольклоре // Он же. Фольклор и действительность. Избранные статьи. М., 1976; КуП N. Tod, Grab, Begräbnisplatz, Totenfeier. Zur Geschichte ihres Brauchtums im Trierer Lande und im Luxemburg (Reinisches Archiv 81). Bonn, 1972; Memoria als Kultur / Hg. O.G. Оexle. Göttingen, 1995; Ranke К. Indogermanische Totenverehrung // FFCommunications. N 140. Helsinki, 1951; Vоvelle M. La mort et l'Occident de 1300 à nos jours. P., 1983.

Ю.Е. Арнаутова

3. Погребения государей

П.я правителей обычно красноречивее любых иных свидетельствуют о принятом в том или ином обществе образе смерти или потустороннего мира уже потому, что для их «оформления» используется, как правило, столько материальных ресурсов и выразительных средств, сколько не может быть доступно «обычным» людям. Однако собственная специфика обрядов, сопровождавших похороны правителя, состоит прежде всего в том, что в них нередко находят отражение как общие представления современников о природе и характере власти, так и конкретные детали политической культуры, особенности политического мышления того или иного общества.

Хотя в ходе христианизации Европы обычные П.я начиная с VIII в. практически перестают снабжаться инвентарем, в могилы государей (как светских, так и церковных) продолжают класть предметы, призванные, очевидно, после воскресения из мертвых в день Страшного суда зримо свидетельствовать о земном статусе этих людей. К епископу в гроб обычно клали потир и патену, нередко пастырский посох, иногда на пальце покойного оставалось кольцо - знак его власти и «обручения» с паствой. Светские государи обычно погребались в саванах или одеяниях из дорогой ткани (как правило византийской или восточной работы) и с основными инсигниями, среди которых могли быть корона, скипетр, держава, меч, кольцо, копье, шпоры. Эти фунералии изготавливались специально для похорон обычно из дешевых материалов: дерева, кожи, свинца, нередко как точные копии подлинных инсигний, сопровождавших тело покойного до самой могилы и подменявшихся только непосредственно перед П.ем. Известно, однако, немало случаев, когда погребальные инсигний делались и из драгоценных металлов - серебра (с позолотой) или даже золота.

Сточки зрения христианского правителя, основной смысл предстоящих ему рано или поздно похорон должен заключаться в обеспечении спасения его души. Это определяло обычно как многие черты погребальной церемонии (массовые пожертвования бедным на помин души умершего, проведение десятков, а иногда и сотен траурных месс одновременно, организация щедрых пожертвований храму или храмам, где проводятся эти службы), так, не в последнюю очередь, и место захоронения. Останки государя должны покоиться не просто рядом с какой-либо почтенной христианской святыней, но прежде всего там, где им может быть обеспечено наиболее заботливое поминовение: постоянные интенсивные моления во спасение души, особо торжественные по годовщинам смерти (или - реже - погребения). Поэтому государей было принято хоронить «во владениях» тех религиозных сообществ, на вечное молельное заступничество которых перед Господом покойный имел все основания рассчитывать. Соответственно преимущественными местами упокоения становились те храмы и монастыри, которые либо были основаны и обустроены самим покойным, либо же по сложившейся еще до него традиции обеспечивали духовную заботу о душах умерших представителей его династии (испытывая, разумеется, встречную заботу в делах земных и материальных со стороны живых членов рода). Представление о том, что лучшее посмертное «литургическое обслуживание» можно получить в «своем» или «семейном» храме (монастыре), стало серьезным препятствием для возникновения «государственных» некрополей, собиравших не членов определенного семейства, а обладателей высшего общественного статуса. Даже в Византии, где такой некрополь существовал со времен Константина Великого (храм Св. Апостолов в Константинополе), после 1028 г. ва-силевсов хоронят в «частных» усыпальницах. Однако там, где один и тот же род на протяжении длительного времени из поколения в поколение передавал корону, его семейная усыпальница со временем начинала восприниматься как «институциональная» - королевская (аббатство Сен-Дени во Франции, Палермский кафедральный собор в Сицилийском королевстве и др.). Отказ от «семейной» усыпальницы в пользу иной, понимаемой в качестве «государственной», способной предоставить дополнительную легитимацию правителю, характерен прежде всего для представителей «новых» династий, не вполне уверенно чувствовавших себя на недавно обретенном троне. Когда Римский (т.е. германский) король Рудольф I Габсбург в 1291 г. ощутил приближение смерти, он из последних сил поспешил в Шпайер, чтобы умереть именно в этом городе и тем самым «принудить» приближенных похоронить его в Шпайерском соборе, рядом с могилами королей и императоров из династии Салиев-Штауфенов. Если самоотверженность Рудольфа I была вызвана очевидным стремлением поднять престиж своего тогда еще не слишком известного графского рода, подчеркнуть его «королевский» уровень, то Габсбурги XV-XVI вв., уже вполне уверенно чувствовавшие себя на троне, характерным образом не претендовали более на упокоение в Шпай-ере. Чешскому королю Карлу I Люксембургу, чтобы примкнуть к легитимирующей «погребальной традиции», пришлось сначала ее создать. По его приказу в 1373 г. останки государей из исконно чешской династии Пржемысловцев были свезены в пражский собор св. Вита, где Карл и организовал «королевский» некрополь: появление его собственного надгробия рядом с гробницами Пржемысловцев должно было способствовать укоренению новой королевской династии Люк-сембургов в Чехии. Особенно ярко легитимирующий характер «институциональных» некрополей виден, естественно, на примере государей, в смене которых значение династического принципа было сравнительно невелико - римских пап. В истории папства после легализации христианства было три эпохи, когда гробницы римских епископов концентрировались в некрополях: VI-IX вв. (храм св. Петра), XII в. (Латеранская базилика) и с XV в. по настоящее время (храм св. Петра). У истоков всех трех традиций лежала потребность в укреплении легитимации папской власти по завершении борьбы с политическими и религиозными противниками. В первом случае речь шла о преодолении симмахианской схизмы, во втором - о победе над германскими императорами и их ставленниками-антипапами, в третьем - о преодолении великой схизмы и победе над соборным движением.

Лишь ничтожное меньшинство средневековых государей умирали, как король Рудольф I, втом самом месте, где предстояло покоиться их останкам до самого дня Страшного суда. Беспокойство о надежном «литургическом обслуживании» П.я и интересах политического свойства создавало на протяжении всего средневековья весьма серьезную техническую проблему - как перевезти тело покойного государя к намеченному месту его захоронения? Когда агиограф с благоговением пишет, что тело св. Бонифация (ум. 754) на всем пути из Фризии до Майнца не только не испускало запаха тления, но, напротив, распространяло благоухание, доставлявшее наслаждение носильщикам, он явно исходит из предположения, что останки святого не были предварительно подвергнуты серьезной обработке. Тело датского короля Свена I, умершего в Англии (1014 г.), спутникам пришлось препарировать некими пряностями перед отправкой его на родину. В Центральной Европе весьма рано начали при подготовке к погребальным церемониям удалять внутренности покойного (особое значение придавалось сердцу) и хоронить их отдельно от остального тела. Постепенно сложилось и «теоретическое» обоснование «тройного» погребения одного и того же человека (тело, сердце, прочие внутренности) в трех разных местах: богослужения, проводящиеся у трех гробниц одновременно, должны быть троекратно полезнее для души умершего. После оживленной дискуссии, шедшей поэтому поводу на протяжении XIII в., папа Бонифаций VIII запретил расчленение тел усопших, однако и позже по специальному разрешению апостольского престола оно проводилось. Булла Бонифация VIII запрещала впредь и еще более радикальный способ «консервации» останков по т. н. «германскому обычаю» - его систематически применяли в походных условиях, когда возникала необходимость перевезти тело покойника на особо значительные расстояния. В этих случаях труп вываривался на протяжении пяти-шести часов, после чего кости скелета легко отделялись и были готовы к транспортировке, а все оставшееся хоронилось на месте. Такая «расстановка приоритетов» по отношению к разным видам человеческой плоти и в перспективе грядущего воскресения всех мертвых могла найти подкрепление в св. Писании: «Кости сухие! слушайте слово Господне! Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь». (Иез. 37, 4-6). Обработке more teutonico были подвергнуты, например, тела императоров Лотаря Зюпплингенбурга (ум. 1137) и Фридриха I Барбароссы (ум. 1190), и даже, несмотря на папский запрет, французского короля Людовика IX Святого (ум. 1270). Иной вариант «предъявления» тленного тела покойного, известный еще в Римской империи, состоял в замене «настоящего» тела его изображением. Специально изготавливавшиеся для похорон государей куклы (ymago, représentation), становившиеся от столетия к столетию все более подвижными (они могли принимать несколько различных поз) и похожими внешне на свои прототипы (над этими «репрезентациями» работали лучшие художники своего времени), потеснили в похоронных церемониях в Англии, Франции и иногда некоторых иных странах (Венгрия) самого покойника. Со временем использование таких кукол начинает пониматься во Франции в русле интенсивно разрабатывавшихся там концепций «неумирающей власти», весьма сильно повлиявших на всю организацию похорон французских королей начиная с XIV в. На идею непреры-ваемости власти, недопустимости некоего переходного периода «без короля» работали и красные мантии членов Парижского парламента, резко выделявшиеся на фоне доминирующего в траурных процессиях черного цвета («правосудие не умирает никогда!»), и придворный церемониал, тщательно выполняющийся перед облаченной в королевские одеяния куклой («король жив»!), и трансформация давнего обычая символического уничтожения некоторых королевских инсигний и знаков полномочий оффициалов покойного над его гробом (так, в XV в. с этой целью знамена и прочие предметы опускались на крышку фоба, но затем тотчас же поднимались обратно), и, наконец, официальное провозглашение короля «мертвым» только над отверстой могилой - после завершения всех похоронных обрядов, за которым немедленно следует здравица в честь нового короля.

Формирование этого французского церемониала, «настаивавшего» на постоянстве власти даже при мертвом государе, должно было носить во многом революционный характер и с немалыми трудами преодолевать традиционные установки массового сознания. Последнее же было, очевидно, ориентировано больше на понимание власти как личной принадлежности или личного качества определенного лица. Смерть этого лица означает автоматическую отмену или по крайней мере ослабление целого ряда существеннейших общественных норм. Почти ритуальное «обворовывание» тела умершего правителя, разграбление его резиденции, иногда освобождение преступников из тюрем и массовые беспорядки - нередкие проявления той массовой психологической установки, что между моментом смерти одного правителя и возведением следующего право перестает действовать. Наряду с демонстрацией публике «государевидной» куклы, довольно распространенным и древним средством внушения народу мысли о «продолжении власти», несмотря на смерть властителя, являлось предъявление покойника во всем блеске его торжественных облачений, со всеми инсигниями и нередко даже сидящим на троне в его дворце или же на специальном троне-носилках в похоронной процессии. Обычай демонстрации умершего правителя «как бы уснувшим на троне» восходит, возможно, к довольно ранним церковным обычаям, во всяком случае он известен и западной церкви, и восточной: свидетельства о несении сидящего на троне епископа в его же погребальной процессии встречаются в католическом регионе не только в средние века, но еще и в начале Нового времени, а в православном, в порядке исключения, даже в XIX в. Напротив, сообщения некоторых источников о том, что отдельных властителей (прежде всего Карла Великого) даже хоронили сидящими на троне, кажутся скорее легендарными, возникшими из отождествления в сознании современников и потомков публичного выставления покойника, «спящего на троне», с его П.ем.

«Личность» покойного государя может и иначе присутствовать в погребальной процессии - по крайней мере в XIV-XV вв. ее порой представляет всадник в праздничном одеянии правителя или же, напротив, в черных латах и с закрытым забралом. Важно, что он несет «главный» герб покойного (иногда перевернутым), его оружие (часто опущенное вниз), скачет на любимой лошади покойного. Позже этот персонаж похоронной процессии исчезает, но не до конца - вместо него могут пронести предметы вооружения мертвого государя, провести его коня - теперь уже без седока. В процессиях X1V-XV вв. личность государя, понимаемая как совокупность определенных общественных статусов, оказывается представленной как бы в «рассредоточенном виде» «делегациями» от «осиротевших» с его уходом земель и владений, перечисляемых в титуле умершего. Каждая из них состоит обычно из нескольких человек, которые несут герб (знамя с гербом) соответствующей области, символические инсигнии (например, для королевства - корону, для иных владений - шлем, скипетр и пр.) и проводят коня. Проведение в похоронной процессии коней с последующим пожертвованием их (как и прочих фунералий) церкви, в которой отпевают покойного, является скорее всего обычаем еще догеральдичес-кой эпохи, по мнению отдельных историков, восходящим к древнегерманским обрядам. Такую устойчивость этого элемента похоронного обряда в принципе нельзя исключить уже хотя бы потому, что есть, похоже, и другие примеры сохранения ритуала на протяжении многих веков (при некоторой смене его «аранжировки», разумеется). Так,фомкое троекратное обращение камерленга к умершему папе по имени (сопровождаемое ударами серебряного молоточка по черепу покойного) слишком напоминает такое же троекратное воззвание к покойному еще в древнеримском похоронном обряде, чтобы быть случайным совпадением. В обоих случаях «отсутствие ответа» является тем пунктом, за которым физическая смерть человека становится юридически признанной. Первое, что следует в папском похоронном обряде за троекратной аккламацией, - это уничтожение «печати рыбаря» - личной печати папы и вместе с тем одной из важных инсигнии его власти: церемониальное выражение прекращения его дееспособности.

Если отдельные элементы обрядов, сопровождавших П.е правителя, распространились, по крайней мере к XIV-XV вв., практически по всей Западной Европе и встречаются в самых разных странах, то некоторые особенности оказались сугубо локальными. Так, судя по довольно глухим упоминаниям источников XVI в., в старом кастильском похоронном обряде большая роль отводилась идее предотвращения кражи или подмены тела умершего короля: фоб запирали на несколько замков, ключи раздавали нескольким высшим должностным лицам королевства, фоб усиленно охранялся, особенно по ночам, несколько раз проводилось официальное открытие фоба и «опознание» покойного.

Литература: Воrgоlle M. Petrusnachfolge und Kaiserimitation. Göttingen, 1995; Borkowska U. The Funeral Ceremonies of the Polish Kings from the Fourteenth to the Eighteenth Centuries // Journal of Ecclesiastical History 36.1985. P. 513-534; Brown E. The Monarchy of Capetian France and Royal Ceremonial. Croft Road, 1991; Erlande-Brandenburg A. Le roi est mort. Genève, 1975; Paravicini Bagliani A. II corpo del papa. Torino, 1994; Schaller M. Der Kaiser stirbt // Tod im Mittelalter. Konstanz, 1993. S. 59-75; Smahel F. Spectaculum et pompa funebris: Das Leichenzeremoniell bei der Bestattung Kaiser Karls IV. // Idem. Zur politischen Präsentation und Allegorie irn 14. und 15. Jahrhundert. München, 1994. S. 1-37; Sniezyriska-Stolot E. Dworski ceremonial pogryebowy krylyw polskich w XIV wieku // Sztuka i ideologia XIV wieku. Warszawa, 1975. S. 89-100; Der Tod des Mächtigen. Paderborn etc., 1997.

M. A. Бойцов

В начало словаря

© 2000- NIV