16. НАЧАЛА КОСМОЛОГИИ

Суть данного вопроса — в осознании нами того, что человек смертен и что болезнь несет ему угрозу смерти. Центральной доктриной любой религии является отрицание того, что смерть подразумевает автоматическое уничтожение индивидуального «я».

Но если моему «я» суждено жить после смерти в качестве какого-то «иного существа», то это «иное существо» должно помещаться в каком-то «ином мире» и в каком-то «ином времени». Самой характерной чертой такой «инаковости» является то, что она достигается перевертыванием обычного жизненного опыта.

Представления о божестве проистекают из подобного перевертывания. Как человеческие существа мы осознаем свое бессилие; мы способны изменять условия нашего материального существования лишь в очень незначительной степени. Однако любое представление о бессилии подразумевает понятие о всесилии, которое опять же является «иным». Божество, т. е. всесильное «иное существо», живущее в «ином мире» и в «ином времени», имеет вследствие этого очень сходные черты с «иным я», возникающим после смерти, а в эсхатологических построениях два вида «иных миров» часто сливаются — поэтому умершие предки становятся богами.

Но тут возникает мифо-логическая загадка. Если божество, источник «силы», находится в другом мире, то как человеческие существа могут получить доступ к этой силе?

Практика религиозной жизни является ответом на этот вопрос. Она состоит в установлении между «этим миром» и «иным миром» связующего моста, по которому могучая сила божества может быть направлена на помощь бессильным людям.

Позвольте теперь напомнить вам, что говорилось выше относительно качества священного табу, присущего всем границам и проистекающего из их двойственности, и что говорилось о тесно связанном с этим принципе «сила помещается в грязи» (с. 46, 77).

Упомянутый связующий мост в материальном смысле представлен «святыми местами», которые одновременно и находятся в этом мире, и не находятся в нем, — как, например, церкви, считающиеся «домом Бога». Контроль за связующим мостом осуществляют

«святые люди» (священнослужители, отшельники, шаманы, медиумы, вдохновенные пророки), наделенные способностью устанавливать связь с силами иного мира, даже при том что сами они все еще живут в этом мире. В мифологии, в отличие от культовой практики, связующим мостом могут служить также инкарнации божеств, которым удается — за счет элизии метафоры и метонимии — быть одновременно и человеческими существами, и богами.

Возможен и еще один вывод. Поскольку сексуальные отношения можно считать порождающими жизнь и поскольку эсхатологическое учение связано с отрицанием смерти, мы в английском языке не проводим различия между потенцией как силой и потенцией как сексуальностью, и это — чрезвычайно распространенное явление. «Сила Духа Святого» — это магическая сила в очень общем смысле, но она есть также и способность оплодотворять женщин.

Топографические детали такой метафизической космологии могут значительно варьироваться. «Иной мир» может находиться выше неба, ниже моря, в горах, в лесу, по ту сторону залива, по ту сторону пустыни. О нем всегда можно сказать только то, что он не здесь и не сейчас! Часто в нем различают разные слои и контрастные сущности, например Небеса, Ад, Чистилище. Но оппозиция «Этот мир (физического знания)»/«Иной мир (метафизической веры)» по крайней мере до некоторой степени почти всегда оказывается смешанной с оппозициями типа: «Человек/Животное», «Одомашненный/Дикий», «Культура/Природа», где Культуру можно определить как «образ жизни, который мы, люди, практикуем в нашем обществе» (т. е. определить как «цивилизацию»), а Природу — как все остальное.

Посредник — будь то реальное человеческое существо (например, шаман) или мифологический богочеловек — принимает, таким образом, «пограничные» черты: он и смертный, и бессмертный, и человек, и животное, и культурный, и дикий.

Например, библейские пророки, являющиеся посредниками между Градом Божьим и Городами Людей, живут между ними — «в пустыне». Ганеша, индуистское божество, которое, в частности, ассоциируется с порогом дома и служит привратником в святых местах, имеет тело человека и голову слона. В тотемических системах тотемные предки являются и категориями вещей, и видами (в Природе), и категориями групп (в человеческом обществе).

Данный вид элизии противоположностей представляет собой, как я уже подчеркивал, «бес-смыслицу» с точки зрения нормальной логики, но полностью согласуется с мифо-логикой.

Рассмотрим следующий силлогизм:

(1)   Поскольку божества бессмертны, было бы ненормально, если бы бог/богиня воспроизводили себя посредством сексуального контакта.

(2)   Поскольку люди смертны, было бы ненормально, если бы мужчина/женщина не воспроизводили себя посредством сексуального контакта.

(3)   Поэтому для богочеловека одинаково ненормально и воспроизводить, и не воспроизводить себя посредством сексуального контакта.

Этим парадоксом можно «объяснить» огромное количество религиозных верований и обрядов в великом множестве совершенно разных культурных систем. На уровне мифа он отвечает за тот тип противоречия, о котором я уже упоминал: Сын Бога есть Бог-Отец, Аийанар есть Шива, Гор есть Осирис. На уровне обрядовой практики он создает неопределенность в отношении того, что является настоящей моделью священной инаковости в сексуальной активности: сверхдозволенность или недозволенность?

Сила божеств тесно увязывается с их половой потенцией. Великие боги классической и восточной мифологии были чрезвычайно распущенными. И конечно, каждое мифологическое существо, классифицируемое как предок, должно пользоваться известными сексуальными привилегиями. Тем не менее очень распространено явление, когда мужчины, стремящиеся достичь высшей праведности, устанавливают для себя режим полового аскетизма. Иногда они объясняют свое поведение с помощью теории, согласно которой потеря семени при половом контакте влечет за собой утрату «силы», иногда — с помощью убеждения, что воздержание от секса делает мужчину (женщину) «подобным богу», а иногда — с помощью простого догмата, согласно которому сексуальная активность сама по себе есть зло. И все-таки божественные предки обязательно являются патриархальными образцами святости! Подобные противоречия трактуются множеством различных способов, но каждый раз ухищрения мифо-логики призваны скрыть их несостоятельность. Вот несколько примеров.

Один из вариантов выхода из затруднения состоит в том, чтобы сказать, что у первопредка дети появляются только в глубокой старости. Адам родил Сифа в возрасте 130 лет; Авраам родил Исаака в столетнем возрасте. Точно так же секс отделяют от греха тем, что приписывают рождение предвещанного святого пророка безгрешной женщине, которая либо давно вышла из (естественного) детородного возраста, либо бесплодна по какой-то иной причине — подобно Сарре, Ревекке, Рахили, Елизавете и др.

Однако это не снимает третьей части моего силлогизма. Если мужской предок «в действительности» божествен и бессмертен, его сексуальность и порождающая способность не имеют значения; ему не нужно самому заботиться о производстве потомства. Но если предок «в действительности» является человеком, он должен быть наделен нормальными влечениями нормального человека.

Одно общераспространенное мистическое решение проблемы заключается в том, что богочеловек сожительствует с блудницей или что полубожественного аскетического предка соблазняет своими хитростями «злая» женщина, которая затем становится святой прародительницей. Секс здесь остается неизбежным злом, за святым признается его половая потенция, но перед лицом разврата он сохраняет свой праведный аскетизм. Хорошим примером служит библейская история о том, как Фамарь соблазнила своего свекра Иуду (Бытие, 38). Аналогичным образом в Новом Завете человеческая природа Христа подтверждается повторяющимися указаниями на то, что он общается с мытарями и грешниками, среди которых была и Мария Магдалина. В то же время божественная сущность Христа подтверждается указанием на то, что Бог есть сын Девы Марии, которая является также супругой Бога. С точки зрения мифологии Мария—безгрешная Дева и Мария-грешница — это «одно и то же лицо».

Эта христианская модель удивительно похожа на ту, что содержится в индуистской мифологии, особенно в истории о Шиве и Парвати. Шива — самый аскетичный из всех йогов, и его божественная сила проистекает от аскетизма; тем не менее в качестве супруга Парвати — самой прекрасной женщины во всем свете, которая была нарочно создана, чтоб соблазнить несоблазняемого Шиву, он является самым необузданным из всех любовников.

Двойственность этого мифа, взятого в целом, связана с тем фактом, что боги обеспечили и то, что у Парвати будет ребенок от Шивы, и то, что у нее вовсе не будет детей. В конечном счете Скан-да (Аийанар) (который является другой ипостасью самого Шивы) считается «сыном Шивы и Парвати», хотя Парвати не родила ни одного ребенка (см. [O'Flaherty, 1973]).

Такие истории не придумываются просто ради упражнения в искусстве парадокса; они имеют практический смысл. У благочестивого брахмана есть моральное обязательство произвести на свет мужское потомство, но у него есть также моральное обязательство последовательно продвигаться по пути полового аскетизма. Миф дает право на оба вида поведения.

С другой стороны, парадоксальная природа мифологических историй сама по себе является частью их «послания». Что не естественно — то сверхъестественно!

Данные примеры несообразности мифов иллюстрируют общий принцип.

Аскетизм — это средство достижения личной чистоты; экстаз — средство достижения мистической силы. Как правило, вещи и поступки, расцениваемые в культе аскетизма как грязные, в культе экстаза рассматриваются как источник силы. Половой акт для одних является воплощением зла, для других — символом божественности. Обе позиции обычно существуют бок о бок в рамках одной и той же культурной системы. Понятия божественной чистоты, достигаемой через аскетизм, и божественной силы, достигаемой через экстаз, являются взаимозависимыми, и одно предполагает другое.

Тем не менее в религиозной практике данная бинарная пара обязательно представлена в виде разделенных противоположностей (например, бритая голова/длинные волосы, оскопленный евнух/сексуальный гигант), а культовое поведение обычно выделяет одну половину указанной дихотомии в ущерб другой. Метафизический мост через границу, разделяющую «этот мир» и «иной мир», контролируется либо аскетичными священнослужителями, либо экстатичными заклинателями духов (шаманами). Когда два эти вида контроля смешиваются, происходит путаница; мистицизм св. Терезы, с характерными изощренными сексуальными метафорами, лишь с великим трудом можно приспособить к суровой асексуальной ортодоксии католической церкви, которая настаивает на безбрачии священников.

Прежде чем оставить эту тему, я хотел бы вернуть вас к разделу 14 и подумать еще раз о двойственности, содержащейся в понятиях унилинейного счета родства, эндогамии и экзогамии. Наиболее явно она проявляется в случае патрилинейного счета, связанного с линиджной экзогамией. Каждая замужняя женщина сначала входит в локализованную линиджную группу как чужачка. Она представляет собой заведомое зло: чуждый объект, сексуальный объект, грязный. Однако со временем она становится матерью новых членов линиджа, и в этом втором качестве являет собой заведомое добро, истинный критерий достоинства и чистоты, полную противоположность сексуальному объекту. Наличие моральных полюсов приводит поэтому к следующим эквивалентным парам: жена сексуальный грязный греховный

16. НАЧАЛА КОСМОЛОГИИ

мать асексуальный чистый безгрешный

Моделью тут, как вы видите, является пример с двумя Мариями христианской мифологии, к которому я рке обращался.

Приведенное соображение требует рассмотрения в свете антропологических теорий, касающихся происхождения табу на инцест. Таких теорий существует множество, но ни одна не является удовлетворительной. Та версия, которую отстаивали — хотя и по-разному — и Тайлор, и Леви-Строс, заключается в том, что сердцевиной инцестуального табу является запрет сексуальных отношений между братом и сестрой. Правила экзогамии предусматривают обмен женщинами между группами с мужским доминированием: желая жениться сам, я должен быть готов отдать свою сестру.

Из аргументации данного раздела следует и другая возможность, тоже структурного характера, но, может быть, более соответствующая очевидным для всех фактам человеческой психологии. Именно необратимость трансформации «жена —> мать», абсолютно полярное соотношение между этими двумя категориями, а также вновь и вновь возникающая необходимость опасаться такой двойственности, которая отразилась в индуистских и христианских мифах о Парва-ти и Марии, и составляют суть вопроса. Это еще одна версия тезиса Малиновского, согласно которому «функция» инцестуального табу — в предотвращении смешения социальных ролей.

Но эта последняя разновидность теории инцеста тоже имеет свои недостатки. Полностью адекватная теория должна была бы соответствовать принципам, которые я провожу в этой книге. Она должна была бы иметь дело со всем многообразием сексуальных преступлений в комплексе, а затем исследовать варианты их соотношения. Предметом рассмотрения не должна была бы быть, например, исключительно связь экзогамии с инцестом между братом и сестрой или одна только связь между статусом жены и статусом матери; нужно было бы рассматривать все многочисленные категории сексуального греха и сексуальных преступлений: инцест, скотоложество, гомосексуализм, изнасилование, прелюбодеяние, блуд и т. п. — и анализировать, как и почему они различаются, а также где и почему проходит граница между законным и противозаконным сексуальным поведением (там, где эта граница есть, и тогда, когда она есть). Такой анализ еще не проделан, но когда наступит его время, нужно будет учесть многие структурные трансформации, которые мы здесь рассматриваем.

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV