Наши партнеры

Rolf24.ru - Ждем новых клиентов дилер мицубиси l200.

13. ПРИМЕРЫ БИНАРНОГО КОДИРОВАНИЯ

В разделе 2 я предположил, что «все разнообразные невербальные параметры культуры. . . организованы в модельные конфигурации так, чтобы включать закодированную информацию. . . » (с. 17); я многократно высказывал предположение о прямой аналогии, например, между культурными правилами, регулирующими ношение одежды, и грамматическими и фонологическими правилами, регулирующими модели речевых высказываний. В частности, я повторял лейтмотив, воспроизведенный в конце раздела 10: «знак или символ обретает значение только тогда, когда его отделяют от какого-то другого, противоположного знака или символа», и «они имеют значение не тогда, когда выступают изолированно, а только когда они — члены одного ряда».

Теперь я рассмотрю несколько практических (хотя и весьма поверхностных) примеров этой формулы чуть более подробно. Хочу только уточнить: примеры эти рассматриваются лишь как приблизительная иллюстрация того, о чем я говорил. Прочтите во Введении еще раз слова, касающиеся этнографических фактов. Если вы хотите понять реальную силу этой аргументации, вам нужно отыскать для себя примеры посложнее.

а) Одежда

Взятые вне контекста, предметы одежды лишены «значения»; их можно сложить в ящик стола подобно отдельным буквам (которые наборщик использует для изготовления оттиска), но, будучи соединены в особый костюм (униформу), они превращаются в разнообразные маркёры специфических социальных ролей в специфических социальных контекстах. Мужчина, и женщина, младенец, ребенок и взрослый, хозяин и слуга, невеста и вдова, солдат, полицейский, судья Верховного суда — все они немедленно распознаются по своей одежде.

Большая часть таких ролей непостоянна, и, как мы видели в разделе 7, наше последовательное продвижение в обществе от статуса к статусу происходит в виде ряда отдельных скачков. И очень часто такие изменения статуса мы отмечаем изменениями в одежде. Тот способ, которым осуществляются подобные изменения, имеет большое значение для моей темы.

Общая теория обрядов перехода ( rites de passage*), отмечающих пересечение индивидами социальных границ, будет рассмотрена ниже, в разделе 17. Здесь же я только хочу отметить, что в начале такого обряда все его участники почти всегда «одеваются соответственно случаю», т. е. они с самого начала используют необычную одежду, чтобы зримо подчеркнуть существование социальных границ («значимый контекст»). После этого инициируемые, претерпевающие по ходу обряда изменение своего статуса, либо снимают прежний наряд, либо надевают особую одежду, желая зафиксировать произошедшее изменение.

Если такого рода причудливое поведение, связанное с ношением одежды, призвано нести значимую информацию, то одежда, о которой идет речь, должна быть достаточно стандартной и легко распознаваемой. Но если уж особый костюм начинает привычно ассоциироваться с особым обрядом или особой социальной функцией, связанной с этим обрядом, то тогда любая характерная деталь данного костюма может быть использована в качестве метонимического знака данного обряда или функции.

Я уже приводил несколько примеров: «корона замещает короля», «митра замещает епископа». Но когда одежда служит меткой ее носителя, она не только говорит о том, кто он есть, но и — косвенно — говорит о том, кем он не является. Когда одежда очень похожа, но различается одной-единственной особенностью, то тем самым выявляется разновидность бинарности: невеста/вдова — белое/черное.

А вот более обыденный пример такого же использования костюма, демонстрирующий заключенный в нем логический принцип.

До самого недавнего времени общепринятой практикой в определенных слоях современного английского общества было проставлять на пригласительных открытках на вечерний званый обед то или иное из трех принятых указаний. «Белый галстук» означал «очень официально». От мужчин требовалось, чтобы они были одеты в туго накрахмаленную белую сорочку, белый галстук и черный фрак, хотя высокопоставленные персоны, такие, как епископы, могли надевать и более роскошное платье. «Черный галстук» означал «полуофициально». Мужчины должны были быть одеты в смокинг с

«мягкой» рубашкой и галстуком-бабочкой любого фасона. Он никогда не бывал белым, но не должен был быть и черным! Пометка «Одежда — неофициальная» означала буквально то, что и было написано.

Пригласительным открыткам, таким образом, удавалось весьма скупыми средствами передать существенное количество социально значимой информации. Вся информация укладывается в два различения:

(1) БЕЛОЕ / не БЕЛОЕ; (2) ГАЛСТУК-БАБОЧКА / не ГАЛСТУК-БАБОЧКА

Схема 5

13. ПРИМЕРЫ БИНАРНОГО КОДИРОВАНИЯ

Такие передающие послание системы действуют следующим образом. Прежде всего нам необходимо заранее знать, какие параметры здесь присутствуют, т. е. о чем это послание. В данном случае речь идет об «официальности».

Затем, если у нас есть два индекса, Р и Q, которые составляют часть некоего ряда, мы можем сначала задать себе вопрос: входят ли Р и Q в одну и ту же категорию (относительно данного параметра) или нет? Существуют два возможных ответа: либо Р = Q, либо Р≠Q.

Если Р Q, мы можем продолжить задавать вопросы, например: относительно данною параметра Р больше, чем Q, или нет? Опять есть только два возможных ответа. И т. д.

Компьютеры действуют именно по этому принципу. Вся информация обрабатывается путем постановки череды вопросов, на которые существует только два возможных ответа: ДА/НЕТ. Если у вас достаточно времени и есть необходимое оборудование, вы можете решить почти любую логическую проблему, проделав нужное число раз указанную «щелкающую» процедуру.

Человеческий мозг — это не компьютер, и человеческое мышление невозможно исследовать как компьютерную программу. Тем не менее в некоторых отношениях и в некоторых обстоятельствах результаты «выражающего» действия (например, последовательность ритуальных эпизодов, мифологические тексты, стихотворения, музыкальные партитуры, художественные формы) обнаруживают заметное модельное сходство с тем, что делает компьютер, и когда мы пытаемся расшифровать такие, содержащие послание, системы, мы обычно обнаруживаем, что бинарные различения типа ДА/НЕТ в них весьма наглядны. И действительно, как показывает мой пример с невестами и вдовами, модель, изображенная на схеме 5, носит более общий характер.

б) Цветовая символика

Человеческие существа приспособлены к тому, чтобы различать широкий цветовой спектр, но, поскольку не различающие цвета люди не испытывают особенно серьезных затруднений, а большая часть цветов, которые мы можем различить, встречается в природе очень редко, — то точная функция нашего цветовосприятия неясна.

Мы обладаем прямыми сигнальными реакциями на свет и темноту, например, глаз сам приспосабливается к тому, чтобы «видеть во мраке». Но те виды деятельности, которые мы считаем наиболее подходящими для темноты (например, сон, любовные утехи [?]), определяются культурой, а не природой.

Возможно, опыт раннего детства может «отпечатать» определенные эмоциональные установки на определенные цвета. Молоко и сперма — белые, кровь — красная, экскременты — коричневые. И кровь, и экскременты со временем становятся черными. Эти телесные продукты имеют личностное значение для каждого индивида, и все они представляют собой элементы, постоянно возникающие при символическом кодировании цветовых различий. Но, похоже, тут нет каких-либо универсалий. Конечно, очень распространено мнение, что красный цвет воспринимается как знак опасно сти, что может вытекать из формулы «красный цвет = кровь». Но красный цвет также довольно часто ассоциируется с радостью, что может проистекать из формулы «красный цвет = кровь = жизнь». Аналогичным образом существует много цепочек ассоциаций, в соответствии с которыми: «белое/черное» = «хорошее/плохое», однако иногда «черное — это красивое». Например, у лоло Западного Китая аристократы отличались от зависимых простолюдинов как «люди черной кости» от «людей белой кости», а не наоборот.

Поскольку цвет видимого нами тела может быть быстро изменен с помощью одежды или краски и поскольку такое изменение носит лишь временный характер, цвет представляет собой очень удобный маркёр ролевой перестановки и часто используется в этом качестве. Например, европейские христиане, и в частности католики, используют следующие формулы: обычные миряне, занимающиеся мирской деятельностью, — одежда, цвет которой не важен;

священники, занимающиеся мирской деятельностью, — черные одеяния;

священники, совершающие религиозные обряды, — белые одеяния;

невеста (т. е. женщина, вступающая в брак) — белое платье с вуалью;

вдова (т. е. женщина, выходящая из брака) — черное платье с вуалью.

Ясно, что эти послания «говорят» о святости и чистоте. Цветовые различия можно показать, используя предыдущую схему 5.

Схема 6

13. ПРИМЕРЫ БИНАРНОГО КОДИРОВАНИЯ

Такие же различения могут появляться и в других культурах, и даже в том же социальном контексте, только они будут по-иному организованы. Например, в традиционном Китае невеста была одета в ярко-красное и зеленое, вдова одевалась, используя небеленую пеньковую ткань, а замужняя простолюдинка из рабочих — в одежду темно-синего цвета (индиго). На Тробрианских островах в Меланезии, по свидетельству Малиновского, невеста надевала юбку из травы, раскрашенной в яркие цвета, вдова — травяную юбку, зачерненную сажей, а замужняя простолюдинка — скромную небеленую юбку, ничем не окрашенную. В каждом случае интерпретировать нужно именно набор противопоставляемых цветов, а не использование отдельного цвета.

Еще один пример: желтое свободное одеяние и бритая голова буддийского монаха намеренно контрастируют с белым свободным одеянием и частично обритой головой жреца-брахмана, а оба они резко отличаются от индийского заклинателя духов, с его покрытым пеплом телом и длинными волосами.

И вновь наиболее общее правило состоит в том, что символы существуют в конфигурациях и что значение отдельных символов следует искать в их противопоставлении другим символам, а не в самом символе как таковом. Однако очередная проблема заключается в том, что отдельные символы содержат пласты значений, которые зависят от того, что чему противопоставляется. Взять случай с использованием небеленой пеньковой ткани в китайском трауре первой степени. В качестве одежды вдовы она резко контрастирует с веселыми цветами, свойственными свадьбе; в качестве одежды мужчины или женщины на похоронах она — часть разработанного свода правил, делящего всех родственников покойника на группы с разным статусом [Wolf, 1970].

Поскольку все объекты видимого внешнего мира обладают атрибутом цвета, цветовые различия всегда представляют собой удобное средство для классификации. Но в какой-нибудь один цветовой класс обычно попадает безграничное разнообразие вещей, поэтому социальные метафоры цвета всегда потенциально многозначны. Даже когда очевидно, что цвет имеет символическое значение, мы никогда не можем быть уверены, каково оно. Каждый случай должен быть исследован в его специфическом контексте.

Виктор Тернер, предпринявший широкое исследование цветовой символики у ндембу Центральной Африки [Turner, 1967], демонстрирует это с большими подробностями. Ниже приводится пример, связанный с тем, о чем только что говорилось.

В соответствии с традицией, записанной в буддийских священных текстах, одеяния монахов — желтого цвета (а не красного или, скажем, зеленого), чтобы напоминать тем, кто их носит, что Будда учил своих последователей вести жизнь такой крайней бедности, что они должны были одеваться исключительно в лохмотья, снятые с покойников. Здесь перед нами ассоциация «желтый цвет = смерть», и существует много других ситуаций, в которых монах на буддийском Цейлоне воспринимается как «символ смерти».

Но в важной ежегодной церемонии, известной как kathina , когда верующие дарят монахам новые одеяния, имеет место очевидная традиционная связь между желтым цветом одежд и желтым цветом спелого риса. В этом случае на первый взгляд могло бы показаться, что «желтый цвет = жизнь», и kathina — это, конечно, радостное, а не печальное торжество. По-моему, такая интерпретация подтверждается, когда мы узнаем, что и термин dh ā tu означает одновременно и семена злаков, и человеческое семя, аналогично латинскому semen .

Однако эта последняя ассоциация, в свою очередь, двойственна, поскольку третье значение термина dh ā tu — «костные останки умершего монаха», так что мы опять приходим к буддийскому теологическому взгляду на «жизнь/смерть» как на их чередование и к доктрине переселения душ. Аналогия здесь такова: будущее искупление берет начало от захороненных останков, подобно тому как будущий урожай берет начало от захороненного семени злака.

Мы здесь далеко ушли от цветовой символики, но вопрос о выборе значения при работе с многозначными референтами иллюстрирует общий принцип. В социальных и особенно в религиозных контекстах практически не бывает такого, чтобы коммуникативные пары (А замещает В) могли быть прямо и однозначно интерпретированы. А начинает свой путь как зачаточное метафизическое понятие в сознании (с. 48); оно обретает явственную физическую форму через создание образа (как это описано в разделе 8). Однако на этой стадии явственная форма устойчиво связывается посредством метонимии и метафоры с целой чередой дополнительных значений, которые могут быть (а могут и не быть) релевантны для общего значения, социального или теологического.

в) Приготовление пищи

Человеческие существа, подобно остальным животным, способны питаться сырой пищей, и отчасти они так и поступают. Но, кроме того, они еще и готовят себе еду, причем готовят и употребляют самыми разнообразными способами. Проявив завидную проницательность, Леви-Строс обнаружил, что такое поведение является «выражающим» не менее, чем техническим. Прежде всего он считает, что мы готовим пищу, дабы показать, что мы — цивилизованные люди, а не дикие животные, и кроме того, что мы различаем типы обработки и приготовления еды как маркёры социальных ситуаций (в соответствии с системой бинарного кодирования). «Кулинарный треугольник» Леви-Строса относится к тому же общему типу, что и показанный на схеме 5, хотя первый гораздо сложнее. За более детальным разъяснением читателю следует обратиться к рассказу самого Леви-Строса, который присутствует в нескольких местах его книги [Levi-Strauss, 19666], или же к сделанному мной краткому изложению его рассказа [Leach, 1970]. В реальной жизни кодирование, возможно, имеет менее универсальный характер, чем Леви-Строс, по-видимому, первоначально полагал, но определенно «что-то в этом есть». Мы действительно используем различные виды пищи и питья, специально обработанные и приготовленные, как типовые маркёры особых социальных ситуаций, и тот способ, каким это делается в рамках какого-либо единичного культурного контекста, воспроизводится, несомненно, систематически.

Почти любой вид обряда, где бы он ни происходил, в какой-то момент предполагает еду и/или питье, причем характер еды и питья здесь отнюдь не случаен. Живые съедобные животные, мертвые съедобные животные, приготовленная без огня пища, приготовленная на огне пища — это важнейшие компоненты почти всякой системы предписанного ритуалом обмена подарками. Особая еда, такая, как «свадебный пирог» или «жареная индейка с клюквенным соусом», обладает и особыми, легко распознаваемыми ассоциациями со специфическими обстоятельствами.

Все это совершенно очевидно следует из любого добросовестного анализа любого подробного этнографического текста. Вклад же Леви-Строса состоит в предположении, что такие бинарные оппозиции, как «сырое/обработанное», «обработанное/протухшее», «жареное/вареное», «вареное/копченое», составляют отдельные элементы кода и используются в этом качестве в ритуальном действе и в мифологии. Спорным остается вопрос, всегда ли это так, но то, что иногда это несомненно так, Леви-Строс убедительно показал. Это — один из способов, посредством которых мы можем материально воплотить зачаточные идеи, присутствующие в нашем сознании, и, когда это вами осознается, моделирование пищевого поведения во всех его аспектах становится по-новому интересным.

г) Телесные повреждения

Изменения социального статуса очень часто отмечаются телесными повреждениями. Наиболее распространенными являются обрезание у мужчин, усечение клитора у женщин, обривание головы, удаление зубов, нанесение ран и порезов, татуирование, протыкание ушей.

В определенном плане такие обычаи имеют тот же смысл, что и изменение одежды: новый видимый всем внешний облик является меткой нового социального статуса. Из того, что было перечислено выше, обривание головы имеет ту специфическую особенность, что оно обратимо: волосы опять вырастут после того, как они были срезаны, так что они особенно подходят в качестве метафоры переворачивания социального времени, что предусматривается обрядами перехода (раздел 7). Например, вдова может обрить себе голову, вступая в состояние траура, и позволить волосам отрасти снова, когда она возвращается к обычной жизни. Необратимые телесные повреждения, напротив, больше подходят для того, чтобы помечать долговременные стадии в социальном взрослении: к примеру, необрезанный мужчина в социальном смысле является ребенком, а обрезанный мужчина в социальном смысле является взрослым.

Большинство повреждений направлены на удаление определенной части пограничных зон тела — крайней плоти, клитора, волос, зубов и т. д. ; такой обряд удаления очень часто рассматривается как обряд очищения. Логика ситуации здесь связана с тем, что говорилось ранее о двойственности границ и их связи с табу (раздел 7).

Мэри Дуглас четко резюмировала свою аргументацию в афоризме: «Грязь — это вещество не на своем месте». Земля в огороде — это именно земля; это обычное вещество на своем обычном месте. Земля в кухне — это грязь; это — вещество не на своем месте. Чем определеннее мы обозначаем наши границы, тем ощутимее для нас грязь, каким-то образом попавшая не на ту сторону границы. Границы становятся грязными по определению, и мы тратим немалые усилия на то, чтобы содержать их в чистоте, именно для того, чтобы иметь возможность утверждаться в собственной категориальной системе.

И археология, и сравнительная этнография очень ясно показывают, что на всем протяжении истории и по всему миру человеческие общества всех видов придают огромное обрядовое значение дверным порогам и воротам. Военные аспекты этой проблемы весьма несущественны; осмысление места входа имеет социально-психологическую природу. Люди движутся через порог туда и обратно, но для нашей моральной безопасности главное, чтобы это не привело к путанице в различении того, что внутри, и того, что снаружи. Должен существовать физический разрыв непрерывности, отчетливый и зловещий.

Однако те принципы, которые здесь относятся к территориальному пространству, равным образом относятся и к пространству социальному, а также к социальному времени.

Когда мы проводим социальное различие между ребенком и взрослым, то граница имеет искусственный характер; биологической точки разрыва не существует, так что мы должны установить ее сами. Акт насилия, нанесение физических повреждений отмечают точку разрыва, порог, место входа. Поэтому логичным становится заявлять, что все, что будет таким образом удалено из тела, есть «вещество не на своем месте», что это грязь. Посредством ее удаления чистота наших социальных категорий сохраняется, подвергшееся повреждению тело очищается.

Оппозиция «чистый/грязный» имеет глубокие психологические корни. Каждый ребенок, когда он осознает свое «я», неизбежно задается вопросом: «Что я такое?», «Где граница меня?» Выделения человеческого тела представляют собой особую трудность. «Являются ли мои экскременты, моя моча, моя сперма, мой пот частью меня, или же они не есть часть меня?» По аналогии с тем, что я только что сказал, отверстия человеческого тела представляют собой ворота, а все выделения являются «веществом не на своем месте», подобно побочным продуктам нанесения ритуальных повреждений. Поэтому логически они должны стать средоточием табу. В действительности так оно и есть. В большинстве обществ, как и в нашем собственном, телесные продукты — такие, как те, что я перечислил, — являются типичной «грязью».

Но в таких формулировках заключен парадокс. Индивиды не живут в обществе изолированно, с четко очерченными личными границами; они существуют как индивиды, организованные в сообщество посредством отношений силы и доминирования. Сила в этом смысле присутствует во взаимосвязях между индивидами, причем в двойственных границах. Логический парадокс состоит в следующем: а) я могу быть полностью уверен в том, что я собой представляю, только если я очищу себя от всей пограничной грязи, б) но полностью чистое «я», без пограничной грязи, не будет иметь взаимоотношений с внешним миром или с другими индивидами. Такое «я» будет свободно от доминирования со стороны других, но будет, в свою очередь, полностью бессильным. Выводом является оппозиция: чистый/грязный = бессилие/сила, и, следовательно, сила помещается в грязи.

Этот парадокс лежит в основе широкого спектра разнообразных религиозных обрядов, а также в основе тенденции, которую мы встречаем повсюду, — тенденции к тому, чтобы святость приписывалась и аскетическому, и экстатическому поведению. Данное различение рассматривается ниже, в разделе 16. д) Шум и тишина

Приведенные выше рассуждения о грязи и силе телесных выделений имеют значение для понимания нами ритуальной ценности шума. Звуки, издаваемые бессловесным младенцем, — плач, лепет и прежде всего звук испускаемых ветров — представляют собой разновидности выделений; они исходят изнутри тела и завершаются вне его. Они являются выраженным средоточием табу.

Такого рода звуки являются частью Природы и служат обозначению границы между «мной» и внешним миром. Поэтому представляется значимым, что Культура постоянно использует искусственный шум все с той же целью маркирования границы. Барабанный бой, звуки духовых инструментов, лязганье медных тарелок, пальба из ружей и хлопанье шутих, звон колоколов, организованные приветственные крики и т. д. — все это постоянно используется в качестве маркёров временных и пространственных границ, но границы эти являются метафизическими, как, впрочем, и физическими.

Сигналы трубы и колокольный звон отмечают часовые промежутки в течение дня; звуки фанфар знаменуют появление важных персон; ружейные выстрелы и треск хлопушек — типичные маркёры похоронных процессий и свадеб; конец времен должен быть провозглашен Последним Трубным гласом; гром — это голос Бога. Таким образом: шум/тишина = священное/профанное.

Общие формулы такого рода ставят проблему человеческих универсалий. Существуют ли какие-то внешние черты культуры, которые встречаются повсюду? Я подозреваю, что ответом на этот вопрос будет «нет». Даже при том что некоторые структурированные отношения между культурными элементами являются весьма распространенными, всегда, вероятно, должны существовать особые случаи, когда значения оказываются перевернутыми. К примеру, Бауман [Bauman, 1974] отмечал, что фундаментальным догматом квакерской теологии является то, что Бог вступает в непосредственный контакт с каждым благочестивым человеком, который готов сидеть в тишине и ждать божественного вдохновения. Поэтому в случае с квакерами: тишина/шум = свяшенное/профанное.

Положение, которое я только что отметил, имеет отношение ко всем проявлениям бинарного кодирования, упомянутым в этом разделе. Любой «бит» культурной информации, которая передается бинарной противоположностью Х/Y (например, «белое/черное»), может точно так же легко быть передан бинарной противоположностью Y/Х («черное/белое»), а поскольку все метафорические ассоциации в конечном счете произвольны, то всегда вероятно, что любая конкретная значимая противоположность, существующая в одном этнографическом контексте, обнаружится в другом контексте в перевернутом виде.

Такие перевертывания могут сами по себе обладать значимостью. Местный обычай довольно часто строится не просто на основе того, что «мы, народ X, делаем все иначе, чем они, народ Y», а по принципу «наши, народа X, обычаи — правильные; обычаи отвратительного народа У с той стороны долины — ясное дело, варварские, они все делают задом наперед!».

Вопрос о том, сжигает конкретное племенное сообщество своих покойников или хоронит, круглые у них дома или прямоугольные, может порой не иметь иного функционального объяснения кроме того, что народ, о котором идет речь, хочет показать, что он отличается от своих соседей, живущих дальше по дороге, и превосходит их. В свою очередь, эти соседи, обычаи которых прямо противоположны, также убеждены в том, что их способ делать что бы то ни было — правильный и наилучший. Чем больше сходства между двумя общинами в способах культурного моделирования в целом, тем более важное значение придается самым ничтожным проявлениям противоположности между ними. Англоязычные американцы и англичане, вероятно, будут в состоянии привести дюжину подходящих примеров. Что следует делать с ножом и вилкой после еды, зависит не только от того, находитесь вы в Англии, Франции или Соединенных Штатах: если вы делаете это неправильно, то проявляете «дурные манеры»!

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV