2. ПРОБЛЕМЫ ТЕРМИНОЛОГИИ

Когда мы находимся в компании близких друзей или соседей, мы не задумываемся о том, что коммуникация — это комплексный непрерывный процесс, имеющий много как вербальных, так и невербальных компонентов. И лишь встречаясь с чужаками, мы вдруг осознаем, что информация передается всем обыденным поведением (а не только речевыми актами), и поэтому мы не можем понять, что происходит, пока нам не известен определенный код. Как же в таком случае следует приступать к расшифровке обычаев другого народа?

Мы можем легко выделить три аспекта человеческого поведения:

1) естественная биологическая активность человеческого тела: дыхание, биение сердца, процесс обмена веществ и т. д. ;

2)   технические действия, направленные на изменение физического состояния внешнего мира: выкапывание ямы в земле, варка яйца;

3)   «выражающие» действия, которые либо просто говорят нечто о состоянии мира, каким он является, либо претендуют на изменение мира метафизическим способом.

Помимо обычных вербальных высказываний, «выражающие» действия, безусловно, включают жесты, такие, как кивание головой, гримасничанье, размахивание руками, но, кроме того, они включают и такие виды поведения, как ношение формы, стояние на кафедре и надевание обручального кольца.

Выделенные мной три аспекта поведения никогда не бывают полностью автономны друг от друга. Даже акт дыхания является «выражающим»: он «говорит», что я еще жив. Даже простейшее техническое действие имеет два значения: биологическое и «выражающее». Если я готовлю себе чашку кофе, это не только изменяет состояние внешнего мира, но еще и стимулирует мои внутренние процессы обмена веществ, а также о чем-то «говорит». Тот способ, которым я готовлю кофе, и те приспособления, которые я использую при этом, несут информацию о моем культурном багаже.

Те способы и те каналы, посредством которых мы сообщаемся друг с другом, весьма разнообразны и весьма сложны, но в первом приближении и в качестве первичного анализа берусь утверждать, что человеческая коммуникация обеспечивается посредством «выражающих» действий, которые проявляются в виде сигналов, знаков и символов. Большинство из нас, даже те, кто действительно может использовать эти три общеизвестных слова в широкой гамме вариантов1, не вполне точно различают их, однако в нашем эссе каждому из этих слов будет придано особое, специфическое значение, которое я чуть ниже подробно разъясню.

При одних видах коммуникации «выражающее» действие отправителя интерпретируется получателем непосредственно. Я говорю — вы слушаете; я киваю головой — вы видите, как я это делаю. Но в других случаях указанная связь опосредована. Я пишу письмо и воспроизвожу некую конфигурацию знаков и символов на листке бумаги; некоторое время спустя вы получаете бумагу и интерпретируете то, что я написал.

Пределы опосредованной коммуникации этого последнего вида очень широки. Все наше время уходит на интерпретацию результатов «выражающих» действий других людей. Я могу понять, что церковь не является обычным жилым домом, всего лишь посмотрев на нее, однако «выражающие действия», положившие начало этому различию, имели место много лет назад.

1 Специальная литература по этой теме весьма обширна и охватывает несколько столетий. Наиболее часто цитируемые «авторитеты» — это Ч. С. Пирс, Ф. де Соссюр, Э. Кассирер, Л. Ельмслев, Ч. Моррис, Р. Якобсон, Р. Барт. Эти авторы на все лады повторяют термины знак, символ, индекс, сигнал, изображение, мало в чем сходясь в плане соотношения указанных категорий, зато все больше усложняя свою аргументацию. Фирт [Firth, 1973] следует за Пирсом и Моррисом, рассматривая знак как общую категорию, в рамках которой символ, сигнал, индекс и изображение являются подразделениями. Я предпочитаю схему, представленную на с. 19, которая основана на работе Малдера и Херви [Mulder—Hervey, 1972]. Здесь символ и знак являются двумя разными подразделениями индекса. Я отверг подход Фирта, потому что вынужден считаться с тем, что де Соссюр, Якобсон и Барт глубже вникли в суть проблемы. Я несколько изменил то, что предлагают Малдер и Херви, — отчасти потому, что мне необходима терминология, подходящая и к вербальной, и к невербальной коммуникации, отчасти потому, что я заинтересован в том, чтобы добиться понимания, а не в том, чтобы соблюсти строгую риторичность аргументации. Ссылки на вышеупомянутых авторов можно будет найти в библиографии. Другим полезным путеводителем по этому терминологическому лабиринту являются работы Фернандеса [Fernandez, 1965, р. 917-922; 1974].

В ходе дальнейшего изложения я буду действовать в соответствии с предположением, что все разнообразные невербальные параметры культуры, такие, как стиль одежды, планировка деревни, архитектура, мебель, пища, приготовление еды, музыка, физические жесты, позы, — организованы в модельные конфигурации так, чтобы включать закодированную информацию по аналогии со звуками, словами и предложениями обычного языка. Поэтому я полагаю, что говорить о грамматических правилах, управляющих ношением одежды, имеет такой же смысл, как и о грамматических правилах, управляющих речевыми высказываниями.

Ясно, что такого рода утверждение носит весьма широкий характер, и я не стану пытаться объяснять его детально. Основной аргумент состоит в том, что послания, которые мы получаем разными путями (с помощью осязания, зрения, слуха, обоняния, вкуса и т. д. ), легко трансформируются в другие формы. Так, мы способны отчетливо представлять себе то, что слышим в словах; мы можем переводить письменные тексты в устную речь; музыкант в состоянии превращать зримые знаки партитуры в движения рук, рта и пальцев. Очевидно, что на каком-то глубоко абстрактном уровне все наши разнообразные чувства кодируются одним и тем же способом. Там должно быть что-то вроде «логического» механизма, позволяющего нам трансформировать зрительные послания в звуковые, осязательные или обонятельные послания, и наоборот.

Однако столь же важно осознавать, что существует большая разница между способом, которым индивиды сообщают друг другу информацию, используя обычную речь и письменное слово, и способом, которым мы общаемся друг с другом при помощи кодированных условных форм невербального поведения и невербальных знаков и символов.

Грамматические правила, руководящие речевыми высказываниями, таковы, что всякий, кто свободно владеет языком, может произвольно создавать совершенно новые высказывания, будучи уверен, что аудитория его поймет. С большей же частью форм невербальной коммуникации дело обстоит не так. Привычные условности могут быть поняты, только если они вам знакомы. Отдельный символ, возникший во сне или в стихотворении, или какое-то вновь придуманное «символическое утверждение» невербального порядка не смогут передать информацию другим людям до тех пор, пока их не разъяснят иным способом. Это показывает, что синтаксис невербального «языка» должен быть гораздо проще, чем синтаксис языка устного или письменного. В самом деле, если бы это было не так, то такое короткое эссе, как наше, и на такую сложную тему было бы пустой тратой времени.

Итак, читая то, что последует далее, вам необходимо помнить, что сходство между рождением новых высказываний какого-либо индивида, спонтанно выражающего себя в речи, и рождением новых обычаев в каком-либо культурном сообществе за определенный отрезок времени носит характер аналогии. Фактически мы очень мало что понимаем и в том и в другом.

Моя отправная точка произвольна. Назовем некую единицу коммуникации «коммуникативным событием». Всякое такого рода событие двойственно (имеет два лица) по крайней мере в двух смыслах: а) всегда должно быть двое индивидов: X («отправитель», автор «выражающего» действия) и У («получатель», интерпретаторрезультата данного «выражающего» действия). X и У могут находиться в одном и том же месте в одно и то же время, но это необязательно;

б) «выражающее» действие как таковое всегда имеет два аспекта — просто потому, что оно передает какое-то послание. С одной стороны, имеется само действие или его результат (кивок головой или написанное письмо); с другой стороны, имеется послание, которое закодировано отправителем и расшифровано получателем.

Сложность терминологии, которую я представил на схеме 1, полезна в аналитическом отношении, поскольку связь между «несущей послание сущностью А» и самим «посланием В» может подразумевать разнообразие форм. Мой совет: при чтении нескольких следующих разделов все время обращаться к схеме 1.

Схема 1

2. ПРОБЛЕМЫ ТЕРМИНОЛОГИИ

Ключевая пара разграничителей в данной схеме такова:

СИГНАЛ Отношение А:В имеет механический и автоматический характер. А приводит в действие В. Послание как таковое и сущность, которая его несет, — просто два аспекта одного и того же. Все животные, включая человеческие существа, постоянно отвечают на великое множество разнообразных сигналов.

ИНДЕКС «А указывает на В». Сигналы динамичны; индексы статичны. Сигналы причинны; индексы описательны. В рамках этого общего класса естественные индексы — это те, в которых проводимая ассоциация является естественной («дым — индекс огня»); сигнумы — это те, в которых проводимая ассоциация является культурной условностью; в свою очередь, символы и знаки различаются как субкатегории сигнумов.

До сих пор я более или менее следовал Малдеру и Херви [Mulder—Hervey, 1972, p. 13—17]. Но задача этих авторов — строгий анализ понятия знак в лингвистике, так что отсутствие с их стороны интереса к невербальным средствам коммуникации ограничивает пользу от остальной части их терминологической системы, — если иметь в виду цели, которые ставлю перед собой я.

Малдер и Херви различают, с одной стороны, символы как «сиг нумы, зависящие для своей правильной интерпретации от отдельного (конкретного) определения (например, х, у, z . в алгебраическом уравнении)», а с другой стороны, различают знаки как «сигнумы с твердо зафиксированным условным обозначением (например, +, —, = в алгебраическом уравнении)». Согласно этим определениям, имена собственные являются символами, тогда как имена нарицательные суть знаки. Например, в утверждении «Того человека зовут Джон», Джон является символом «того человека», а в утверждении «Те животные — свиньи», свиньи являются знаком «тех животных». Хотя такое различие между всякий раз «отдельно даваемым обозначением» и «твердо зафиксированным условным обозначением» приложимо также и к противопоставлению символ/знак на моей схеме 1, я заинтересован в другом аспекте этого противопоставления и воспроизведу даваемые мной определения иным способом.

Однако прежде стоит отметить, что алгебраический пример Малдера и Херви сразу же делает очевидным, что любое конкретное

«символическое утверждение», вероятно, должно быть комбинацией как символов, так и знаков, например: х + у = z.

Очевидно также, что ответ на вопрос, должен ли отдельный сиг нум рассматриваться как знак или как символ, будет зависеть от того, как он используется. Когда буквы латинского алфавита используют в математических уравнениях, они являются символами, но когда их применяют в контексте вербальной записи, они имеют более или менее твердое условное фонетическое значение и становятся знаками. В этом последнем контексте любая отдельная буква сама по себе лишена смысла, однако в комбинациях, составленных из имеющихся 26 буквенных знаков, она может представлять сотни тысяч различных слов на сотнях разных языков.

С точки зрения поставленных мной целей в этом и состоит суть дела. Два ключевых момента здесь следующие: а) знаки не существуют изолированно; знак всегда является составной частью набора несхожих между собой знаков, которые функционируют в определенном культурном контексте; б) знак несет информацию, только когда он находится в сочетании с другими знаками и символами из того же контекста. Пример х + у = z подразумевает математический контекст. Вне этого контекста знаки «+» и «=» не будут нести никакой информации. Выразим эту мысль иначе: одни знаки всегда увязаны с другими знаками и являются составными частями одного и того же набора.

Это дает нам дефиниции, показанные на схеме 1.

1) Сигнум является знаком, если между А и В имеется сущностная предваряющая связь, основанная на принадлежности к одному и тому же культурному контексту.

Примеры: а) в контексте транскрибирования английской речи посредствомбукв латинского алфавита каждая буква или пара букв — это знакконкретного звука;

б) в контексте правил английской орфографии последовательность букв APPLE является знаком определенного плода;

в) в выражении «А означает APPLE» А является знаком буквенного ряда APPLE, а следовательно, и знаком соответствующего плода;

г) в контексте европейских политических традиций, где основным предметом в наборе регалий правящих монархов была корона,корона — это знак верховной власти.

Такой вид связи иногда описывается как метонимия, и именно в этом смысле я буду использовать это слово в данном эссе. В самой общей форме, согласно двум последним примерам, метонимия — это когда «часть означает целое»; тот индекс, который функционирует как знак, близок к тому, что он обозначает, и является его частью. Заметим, что естественные индексы (например, «дым указывает на огонь») порождают как метонимические связи, так и сами знаки.

2) Соответственно сигнум является символом, если А замещает В и если предваряющая сущностная связь между А и В отсутству ет, т. е. если А и В принадлежат к разным культурным контекстам.

Примеры: а) в алгебраической задаче типа «Пусть х обозначает цену сыра,у — цену масла, a z — цену хлеба… » X , у и z суть символы. Здесь х,у и z принадлежат контексту математики, цены же — контекстурыночной площади;

б) если корона используется как торговая марка какого-нибудьсорта пива — это символ, а не знак. Здесь нет предваряющей сущностной связи. Короны и пиво происходят из разных контекстов;

в) в библейском предании змий в Эдемском саду является символом зла. Зоологический контекст, связанный со змеями, не имеетсущностной связи с моральным контекстом понятия зла.

На моей схеме 1, представленной выше, — как показывают два пунктирных прямоугольника — различие между сущностными связями, выраженными в естественных индексах и знаках, и не-сущ ностными связями, выраженными в символах, соответствует различию между метонимией и метафорой. Если метонимия подразумевает близость двух объектов, то метафора зависит от утверждения об их подобии.

В пределах общей категории символа моя схема вновь отчасти следует Малдеру и Херви. Стандартизованные символы, несущие информацию в общественной сфере, отграничиваются от уникаль ных символов, т. е. индивидуальных и необычных, таких, которые могут возникнуть во сне или в поэзии и которые не несут общественной информации, пока их не наделят дополнительным смыслом. В пределах широкой категории стандартизованных символов я различаю, с одной стороны, изображения (где отношение А:В является отношением намеренного сходства, например: модели, карты, портреты), я с другой — условные, но полностью произвольные символы. Это соответствует обычной практике (см., например, [Firth, 1973]).

Моя точка зрения относительно того, что знаковые отношения отражают близость двух объектов и потому являются главным образом метонимическими, тогда как символические отношения являются произвольными заявлениями о подобии и потому по преимуществу метафорическими, требует дальнейшего уточнения.

Почти всякий, кто тщательно изучал процессы человеческой коммуникации, согласится, что подобное различение является важным в аналитическом смысле, но здесь опять имеется широкий разброс в терминологии.

Вышеприведенная трактовка терминов метафора/метонимия обязана своим происхождением Якобсону [Jacobson—Halle, 1956]. Леви-Строс [Levi-Strauss, 1966], следуя традиции де Соссюра, описывает почти то же самое различение при помощи терминов пара дигматический/синтагматический. Во многом такое же различение мы встречаем и в музыке, где гармонию (когда разные инструменты одновременно производят звуки, воспринимаемые в сочетании) отличают от мелодии, в которой один звук следует за другим, образуя мотив.

В музыке, как известно, мелодия может быть транспонирована в разные тональности, так что ее могут исполнить разные инструменты, но это только частный случай весьма широкого процесса, в рамках которого синтагматические цепочки знаков, связанных метонимически, с помощью парадигматической перестановки (метафоры) можно перевести в иную форму проявления. Наиболее типичными примерами синтагматических цепочек служат буквы, образующие написанное слово; слова, образующие предложение; последовательность музыкальных нот, записанных в партитуре, чтобы зафиксировать «мелодию».

Примером парадигматической связи служит одновременная транспонировка, которая происходит тогда, когда последовательность музыкальных нот интерпретируется как последовательность движений пальцев по клавиатуре фортепиано, движений, которые путем дальнейшего преобразования становятся набором последовательных звуковых волн, достигающих уха слушателя. Связь между написанной партитурой, движениями пальцев и звуковыми волнами является парадигматической.

Профессиональный язык несколько утомителен, но иногда полезен. С известной долей приближения, хотя и не строго, можно применить нижеследующие уравнения:

Символ/Знак = Метафора/Метонимия = Парадигматическая связь/Синтагматическая цепочка = Гармония/Мелодия.

Из нашего общего опыта явствует, что все виды человеческой деятельности (а не только речь) служат для передачи информации. Такие способы коммуникации включают: письменность, исполнение музыки, танец, живопись, пение, строительство, актерскую игру, лечение, отправление религиозного культа и т. д. Вся аргументация данного эссе основана на предположении, что на каком-то уровне «механизм» этих разнообразных форм коммуникации должен быть одним и тем же и что каждая форма является «трансформацией» остальных — совершенно так же, как написанный текст является трансформацией устной речи. Если это действительно так, то нам необходим язык для описания свойств этого общего кода. Тут-то и наступает черед моего профессионального языка.

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV